Главная › Каталог статей › Исторический очерк › Очерки
Очерки
В.И.Ленин: "Не забыть достать цианистый калий " (II часть)
25.10.2017 31 0.0 0



Последний приют в Горках (май 1923 г. – январь 1924 г.)

15 мая 1923 года Ленина в сопровождении ряда лечащих врачей перевозят в Горки.

В оставшиеся восемь месяцев его жизни редкие, но жестокие припадки сопровождались медленным и неуверенным улучшением.

Вторая половина мая — 20-е числа июня 1923 года. Состояние здоровья Ленина продолжает улучшаться, он выезжает на прогулку в парк. «...Сейчас положение таково, — писала Н. К. Крупская в эти дни в одном из писем Кларе Цеткин, — что я начинаю надеяться, что выздоровление не исключено».

Но в эти же дни профессор В.Н. Розанов сообщает о тяжелом психическом припадке, который случился с Лениным в Горках в конце мая 1923 года (архив Рижского музея истории медицины им. П. Страдыня; журнал «Горизонт», 1990, №6):

«Припадков возбуждения, этих признаков тяжелого подавления психики, мы, все врачи, боялись очень, боялись, что повышенное кровяное давление вызовет новое мозговое кровоизлияние и даст катастрофу. Моменты порой бывали прямо жуткие. Никогда не забуду одного вечера, драматичного по обстановке и глубоко трагического, если в него немного вдуматься. Это было уже в Горках в конце мая <1923 г.>.

Был чудесный вечер, тихий, теплый на редкость. Луна. Соловьи щелкали, делая короткие трели. Владимир Ильич сидел одетый в халат на балконе второго этажа и, видно, наслаждался и тишиной, и вечером.

И вдруг Владимир Ильич начал кричать – все громче и громче, мы бросились к нему и хотели скорее увезти его в комнаты. Но сделать это было невозможно: пришлось бы в буквальном смысле бороться с ним, так как В.И. с какой-то невероятной энергией сопротивлялся нам, и крик делался совершенно нечеловеческим и становился таковым каждый раз, как только кто-нибудь из нас пытался к нему приблизиться. Мы замерли, а Владимир Ильич все кричал и кричал, приложив руку ко рту, точно рупор. И кричал только: «Алала, ала-ла», только две ноты в терцию. Ужасный крик. Что он сказать этим криком, не знаю. Звал ли кого? Жаловался ли кому на судьбу свою? На болезнь свою? Кричал ли кому, грезилось ли ему что? Не знаю. И все мы не знали, не догадывались.

Наконец как-то удалось силком ввезти кресло в комнаты. Жутко было. Луна стала заходить, в парке потемнело. Крик встревожил собак, и они заливались и вблизи, и в деревне. В комнатах – тот же крик, громкий, на весь дом…

Устал Владимир Ильич невероятно, весь в поту. Сделать какую-либо инъекцию, дать какое-либо лекарство, дать хоть воды было совершенно невозможно.

Прекратилось все совершенно неожиданно. Я как-то догадался, и, подойдя к нему, серьезно сказал: «Владимир Ильич, потише, Надежда Константиновна заснула, разбудите ее». Он испуганно поглядел на меня, сразу смолк, шепотом повторил только несколько раз «ала-ла» - и замолчал совсем: легко дал себя увезти в свою комнату. Переменили белье, уложили, и он скоро заснул, - а уже светало…

Мы все пережили жуткую ночь, а что он переживал – никому неизвестно. Должно быть, что-либо безгранично тяжелое…».

Тяжесть ухода усиливалась тем, что Владимир Ильич не говорил. Весь лексикон его был только несколько слов. Иногда совершенно неожиданно выскакивали слова: «Ллойд Джордж», «конференция», «невозможность» — и некоторые другие. Этим своим обиходным словам Владимир Ильич старался дать тот или другой смысл, помогая жестами, интонацией. Жестикуляция порой бывала очень энергичная, настойчивая, но понимали Владимира Ильича далеко не всегда, и это доставляло ему не только большие огорчения, но и вызывало порой, особенно в первые 3—4 месяца, припадки возбуждения. Владимир Ильич гнал от себя тогда всех врачей, сестер и санитаров. В такие периоды психика Владимира Ильича была, конечно, резко затемнена, и эти периоды были бесконечно тяжелыми и для Надежды Константиновны, и для Марии Ильиничны, и для всех нас. Вся забота о внешнем уходе лежала на Марии Ильиничне, и, когда она спала, никому не известно. Кроме Надежды Константиновны, Марии Ильиничны, дежурящих врачей и ухаживающего персонала, …к Владимиру Ильичу никого не допускали. Владимир Ильич, видимо, постоянно тяготился консультациями и всегда после них был далеко не в духе, особенно когда консультанты были иностранцы. Из иностранцев Владимир Ильич хорошо принимал профессора Ферстера, который, надо отдать справедливость, сам относился всегда к Владимиру Ильичу с большой сердечностью. Но с осени Владимир Ильич и Ферстера перестал принимать, сильно раздражаясь, если даже случайно увидит его, так что профессору Ферстеру в конце концов пришлось принимать участие в лечении, руководствуясь только сведениями от окружающих Владимира Ильича лиц.

Свежий воздух, уход, хорошее питание делали свое дело, и Владимир Ильич постепенно поправлялся, полнел. Явилась возможность учиться речи. Гуляли, пользовались каждым днем, когда можно было поехать в сад, в парк. Сознание полное. Владимир Ильич усмехался на шутки. Искали грибы, что Владимир Ильич делал с большим удовольствием, много смеялся над моим неумением искать грибы, подтрунивал надо мной, когда я проходил мимо грибов, которые он сам видел далеко издали.

Дело шло хорошо, уроки речи давали некоторые определенные результаты, нога крепла, и настолько, что можно было надеть легкий, фиксирующий стопу аппарат. Владимир Ильич, чувствуя себя окрепшим, все больше стеснялся услуг ухаживающих, сводя их до минимума. Он настоятельно захотел обедать и ужинать со всеми, иногда протестовал против диетного стола и всегда протестовал против всяких лекарств, охотно принимая только хинин, причем всегда смеялся, когда мы говорили ему, как это он так спокойно проглатывает такую горечь, даже не морщась.

Упражнения в речи, а потом и в письме легли всецело на Надежду Константиновну, которая с громадным терпением и любовью вся отдалась этому делу, и это учение происходило всегда в полном уединении. Врачи, специально приглашенные для этого, не пользовались вниманием Владимира Ильича; он потом просто не допускал их до себя, приходя в сильное раздражение, так что они руководили этими занятиями, давая специальные указания Надежде Константиновне. Все как будто шло хорошо, так что против всякой врачебной логики у меня невольно закрадывалась обывательская мысль: а вдруг все наладится и Владимир Ильич хоть и не в полном объеме, а станет все-таки работником.

А как же яд? Ведь о нем больше никогда не упоминают ни Ленин, ни Крупская, ни Сталин… Напомню, что последний раз разговор о яде шел 17 марта 1923 года, когда отчаявшаяся Крупская требовала у Сталина яд для Ленина и даже сама пыталась дать Ленину яд, но… «не хватило выдержки». Наверняка проблема яда поднималась и на заседании Политбюро ЦК РКП(б) 24 марта 1923 года, где обсуждался вопрос о состоянии здоровья Ленина.

Значит, у Крупской яд уже был, но дать яд Ленину – не женское дело…


«Побег» Ленина

Далее для развития нашей версии о самоубийстве Ленина интересен эпизод с «побегом» Ленина 21 июля 1923 года во флигель управляющего совхозом «Горки» Алексея Андреевича Преображенского.

В конце июня 1923 года болезнь Ленина снова обостряется. И вдруг…, едва миновало обострение, как 21 июля 1923 года происходит взрыв ленинской активности.

Лучше всего пересказать это событие словами профессора В.П. Осипова:

«Выехав в обычное время на прогулку, Владимир Ильич направил свое кресло к маленькому двухэтажному флигелю, вошел в одну из небольших комнат и там остался. Никакие уговоры не могли заставить Владимира Ильича выйти из этой комнаты, туда в свое время принесли обед, потом ужин, там Владимир Ильич и заночевал при всеобщем волнении окружающих».

А вот как рассказывает об этом событии Крупская в своих воспоминаниях «Последние полгода жизни Владимира Ильича»:

«Услышал Ильич, что во флигеле теперь живет Алексей Андреевич и рванулся туда. Помогли ему взобраться по лестнице, крепко обнял он Преображенского, сел около него и стал говорить. У того больное сердце, побелел он весь, губы трясутся, а Ильич все говорит, рассказывает про пережитое. Слов у Ильича не было, мог говорить только «вот», «что», «идите», но была богатейшая интонация…».

Как объяснить этот «побег» Ленина? Б. Равдин в журнале «Знание — сила» (№ 6,1990 г.) пробует дать объяснение, исходя из стремления Ленина разорвать навязанный ему круг общения.

Но в своих рассуждениях Б.Равдин не учел того обстоятельства, что за день до этого «побега» в Горки приехал Дмитрий Ульянов. Думаю, приехал не случайно. Узнав, что состояние Ленина улучшилось, Дмитрий Ильич поспешил к брату.

Далее я излагаю свою версию. О том, что Ленину требуется яд, младший брат мог узнать во время своего предыдущего приезда, когда Ленин еще в достаточно полной мере владел речью.

Дмитрий Ульянов разработал план действий, первой частью которого было внедрение к Ленину в Горки под видом управляющего совхозом своего человека, надежного соратника — Преображенского.

Приехав в Горки, Дмитрий Ильич в беседе со старшим братом дал ему понять о наличии у него плана действий. Понимание речи и управление ею были у Владимира Ильича нарушены, поэтому Дмитрию Ильичу без привычки с трудом удалось передать, что для согласования совместных действий тому нужно зайти (конечно, с помощью сопровождающих) во флигель к Преображенскому. Начало акции было назначено на следующий день. И вот 21 июля 1923 года Ленин «проникает» к Преображенскому и остается у него ночевать.

Братья Владимир и Дмитрий вместе с Преображенским, уйдя от надзора семьи, врачей, санитаров, охраны и рассованных по селу агентов ЧК, вырабатывают стратегию и тактику действий на случай экстренной ситуации. Яд должен храниться в надежном месте. Как только Владимир Ильич почувствует необходимость в яде, он должен подавать знаки. Вот такие (Дмитрий Ильич показывает условленный знак).

На следующий день, 23 июля, Ленин дал себя уговорить и ко всеобщей радости прекратил свою «забастовку».

Механизм ухода из жизни подготовлен, и не нужны теперь ни лекарства, ни врачи, ни медсестры... Болезнь неизлечима, осталось ждать последнего и решительного момента, и наступление его определит профессор-офтальмолог Авербах. И Ленин отказывается от лекарств, из медицинского персонала оставляется лишь необходимый минимум.

Интересно, что Д.И.Ульянов в своих воспоминаниях не пишет о встречах с Лениным 20 и 22 июля 1923 года.

Объяснение дальнейшего хода событий в эти последние часы жизни Ленина зависит от выяснения того, когда Ленин попросил бульон. Если это произошло во время первой консультации, значит, Ленин принял яд сразу же после ее окончания: запил его бульоном. А последующие две консультации врачи решали, что делать дальше—до тех пор, пока в 17 часов 30 минут (согласно «Биографической хронике») не настало резкое ухудшение. Если же Ленин попросил бульон после третьей консультации (а она началась в 17 часов 15 минут), то в предыдущие две консультации врачи, скорее всего, убеждали Ленина, что положение его небезнадежно. Уговорить не удалось, и Ленин примерно в 17 часов 25 минут —17 часов 30 минут принял яд. Тотчас же наступило ухудшение состояния его здоровья. Второй вариант более логичен: он объясняет и быстрое действие яда (или другого препарата), и стремление Осипова растянуть промежуток между консультациями и началом агонии. Яд (или другой препарат), видимо, вызвал конвульсии, а затем температура повысилась до 42,3 градуса, «...ртуть поднялась настолько, что дальше в термометре не было места» (Осипов).


Последний и решительный день

…Настает январь 1924 года.

Давайте снова прочтем строки «Биографической хроники» и попытаемся их осмыслить. Итак: «Январь, 20. Ленину нездоровится; он не выходит к завтраку, не едет на прогулку, жалуется на глаза; охотно соглашается на предложение пригласить на консультацию специалиста по глазным болезням проф. М.И. Авербаха...».

Мы знаем, в какие моменты болезни Ленина приглашается врач-окулист М. Авербах. Боль в глазах — очевидный симптом того, что на пороге очередной, еще более жестокий приступ прогрессивного паралича.

Можно с полным основанием утверждать, что боль в глазах не возникла у Ленина внезапно. Вот, что пишется в «Биографической хронике»:

«Январь, ранее 19. Ленин с большим интересом смотрит кинофильм о производстве тракторов на американских заводах Форда; при показе отдельных мест просит уменьшить скорость движения киноленты».

Думается, что просьба Ленина была вызвана не интересом к технике работы на конвейере, а резью в глазах, усугубленной быстрым мельканием кадров на экране.

Надежда Константиновна, конечно, заметила болезненное состояние глаз Владимира Ильича и знала, что означает этот симптом. Она пытается морально поддержать Ленина:

«Январь, 18 или 19. Ленин слушает рассказ Джека Лондона «Любовь к жизни», который читает ему Н.К. Крупская».

Из воспоминаний Н.К. Крупской: "... еще в субботу (19 января – И.Б.) ездил он в лес, но, видимо, устал, и когда мы сидели с ним на балконе, он утомленно закрыл глаза, был очень бледен и все засыпал, сидя в кресле. Последние месяцы он не спал совершенно днем и даже старался сидеть не на кресле, а на стуле. Вообще, начиная с четверга (17 января – И.Б.), стало чувствоваться, что что-то надвигается: вид стал у Вл. Ильича ужасным, усталый, измученный. Он часто закрывал глаза, как-то побледнел и, главное, у него как-то изменилось выражение лица, стал какой-то другой взгляд, точно слепой...".

Но вдруг эта боль в глазах просто от усталости? Необходимо квалифицированное суждение врача-окулиста. Вот почему вечером 20 января приезжает профессор Авербах. Быстро готовятся инструменты, развешиваются таблицы, и в 22 часа начинается осмотр, продолжавшийся 45 минут.

Вывод Авербаха был точным и четким, как приговор: «Никаких болезненных изменений в глазах нет». Значит, дело не в глазах. Для Ленина исчезла последняя призрачная надежда... Решение о немедленном уходе из жизни стало окончательным.

Авторы воспоминаний — родные и врачи – не описывают поведение Ленина до 16 часов 21 января. Единственный, кто говорит об этом, хотя осторожно и в нескольких словах, — проф. В.П. Осипов.

Из его воспоминаний можно заключить, что: во-первых, Ленин с постели не вставал; во-вторых, он не завтракал; в-третьих, врачи его утром не посещали (а необходимость была). Эти обстоятельства были отмечены «Биографической хроникой». Почему же о них молчат почти единодушно авторы воспоминаний, говоря о 21 января? Значит, было еще что-то, заставившее авторов не упоминать о поведении Ленина в последний день его жизни до 16 часов.

По-моему, последний для Ленина день начался так...

На ночь ему дали слабительное. Об этой последней ленинской ночи вспоминает нарком здравоохранения Н.А.Семашко: «Ввиду того, что у него не действовал давно желудок, врачи дали ему слабительное (касторку). Ночью Владимира Ильича прослабило хорошо несколько раз...». Не похоже ли это на ненавязчивую подготовку к предстоящей акции (не со стороны Семашко, конечно)? Уйдя в спальню 20января в 12-м часу ночи, Ленин долго не мог уснуть. Общим взглядом он окидывал все сделанное им и думал о следующем дне. Наконец, пришло тяжелое забытье... Утром он отказывается вставать, завтракать, не допускает врачей к себе.

Начиная с 16 часов одна за одной — с интервалом в 30 — 45 минут следуют три консультации врачей. Согласитесь, что только чрезвычайная ситуация могла вызвать такую череду консультаций. Обстановка вовсе не напоминает ту почти идиллическую картину, которую нарисовал в своих воспоминаниях В.П.Осипов. Откуда ему было знать, что, хотя и через 60 лет, хотя и в кратчайшем виде, но будет опубликовано (в «Биографической хронике») сообщение о трех консультациях, взятое из засекреченной истории болезни Ленина?!

К 16 часам было принято решение уговорить Ленина не принимать требуемого им яда, но все же дать, если он будет настаивать. Минимум посвященных в эту тайну: Крупская, Ферстер, Осипов, возможно, еще кто-то, кто должен был подать яд непосредственно. Во всяком случае, дело должно было решиться как бы семейным образом: врачи должны были сделать вид, что они остаются в стороне. Поведение врачей вроде бы подтверждает это. Например, Осипов в своих воспоминаниях всячески удлиняет промежуток между консультацией (по его версии — единственной) и последним ударом паралича: консультацию он отмечает в 16 часов, а резкое ухудшение — в 18 часов.

Вскрытие тела Ленина было произведено на следующий день после смерти, 22 января. Среди участников вскрытия не было ни одного судебного медика и ни одного токсиколога, отсутствовали токсикологические исследования, в частности анализ содержимого желудка.

А что же Сталин? Неужели пребывал в неведении? Этого не могло быть, учитывая наличие той разветвленной чекистской службы, которая была в Горках вокруг Ленина. Тем более, что Сталин знал: Ленин стремится достать яд. Поэтому задачей Сталина было не мешать в этом отношении действиям Ленина и членам его семьи.

Но перед Сталиным стояла другая, более сложная проблема. Это – проблема завещания. Нет, не тех ленинских последних статей и «Письма к съезду». Не оставил ли Ленин фактическое, а не фигуральное завещание? Сталину ничего хорошего там не предвиделось. И Сталин принял меры.

Неожиданно, 18 января 1924 года в Горки приезжает на лечение Бухарин. Здесь можно было бы предположить случайное совпадение (что сделано, например, Н. Петренко – см. «Минувшее, №2, 1990»), но этому мешает целая обойма возражений:

а) само по себе удивительно такое совпадение;

б) Бухарин из всех сторонников Сталина и противников Троцкого (а таковым он был в это время) был наиболее подходящим для установления контакта с Лениным;

в) Бухарин был «любимцем партии» (это отмечал Ленин), и его мягкость в такой решающий момент могла сыграть свою решающую роль;

г) здоровье Ленина ухудшилось 17 января 1924 года («глаза»), и, конечно, об этом сразу стало известно Сталину; не потому ли поторопился Николай Иванович Бухарин?

За чем же ехал Бухарин в Горки 18 января 1924 года?

После Ленина могло остаться завещание, нужно было его изъять, и Бухарин имел на это право.

Был у Бухарина в Горках и свой «агент» - В.Г. Сорин, в 1918 году входивший в группу «левых коммунистов», которую возглавлял Н.И. Бухарин.

21 января 1924 года Сорин тоже был в Горках. Узнав, что в Большой дом требуют камфару, он поспешил к Бухарину, который жил неподалеку в санатории МК РКП(б) и ОГПУ; на время болезни Ленина санаторий был отведен под жилье для врачей, там нашлось место и для приехавшего «на пару дней» Бухарина. Сорин вспоминает: «Бухарин работал, когда я вошел к нему в комнату. Я не решился тотчас же передать о камфаре, боясь, что Н. Ив. упрекнет меня в паникерстве, но Н. Ив. сам заметил: «Знаете, со Стариком что-то плохо. Все доктора ушли в Большой дом». Тогда я решился сказать о камфаре. Н. Ив. изменился в лице: «Кто вам об этом сказал?» И сейчас же пошел со мной к Большому дому. Мы условились, что Н. Ив. поднимется наверх… и узнает у М. Ил. о состоянии здоровья Вл. И. (вообще, чтобы не волновать Вл. И., товарищи не показывались ему), а я подожду Н. Ив. внизу. Кругом стояла тишина… Бухарин не возвращался».

Бухарин присутствовал при смерти Ленина. Посмертного завещания не оказалось.

Начиналось новое время, а наша история заканчивается. Ленин желал и нашел средства покончить жизнь самоубийством. Политбюро не возражало.


Теги:Сталин, Ленин, цианистый калий



Читайте также

Комментарии (0)
avatar